Москва в октябре пахла мокрым асфальтом и дымом от уличных каштанов, которые жарили бабушки у метро. Анна шла по Тверской, ее каблуки стучали по плитке, как метроном, отсчитывающий время до следующего кастинга. Длинные черные волосы, собранные в небрежный хвост, колыхались на ветру, а пальто цвета слоновой кости подчеркивало ее фигуру – ту, что заставляла мужчин оборачиваться, а женщин – еле заметно сжимать губы. Ей было двадцать пять, и она все еще верила, что красота – это не проклятие, а просто факт, как дождь или снег. В агентстве ее звали "нежной музой", но Анна знала: нежность – это маска, под которой прячется усталость от бесконечных "повернитесь, улыбнитесь, чуть ниже плечо".
Дома, в их небольшой квартире, где окна выходили на узкий двор с чахлыми липами, ждал Валера. Он был на десять лет старше, менеджер в "Сбербанке", с аккуратной бородкой и глазами, в которых всегда таилась улыбка – не ироничная, а такая, теплая, как кружка чая с медом в холодный вечер. Валера любил жену за нежность: за то, как она гладила его по щеке после долгого дня, за то, как шептала "все будет хорошо", когда он жаловался на начальство. Он относился к ней как к хрупкому цветку – орхидее, которую поливают осторожно, чтобы не сломать стебель. И в постели... О, в постели Валера был поэтом. Его губы и язык знали ее тело лучше, чем она сама. Он мог часами ласкать ее, доводя до края, а потом отступать, чтобы продлить удовольствие.
В тот вечер, когда агентство объявило о новом проекте, они ужинали при свечах – спагетти с песто, которые Валера приготовил сам, потому что "ты устала, солнышко". Анна рассказала о съемках для благотворительного центра. "Это для алкоголиков, – объясняла она, крутя вилку в тарелке. – Плакаты, чтобы показать: эти люди не отбросы, их стоит уважать. Я буду сниматься с ними, обнимать, улыбаться. Типа, 'мы все равны'".
Валера отложил нож и посмотрел на нее своими карими глазами.
– Звучит благородно. Ты – идеальная для этого. Твоя доброта... она их исцелит.
Анна улыбнулась, но внутри шевельнулось что-то неуютное. Доброта – да, она была доброй. Слишком, наверное. В детстве, в маленьком городке под Рязанью, она кормила бездомных собак, а теперь – моделировала для брендов, где все было искусственным: улыбки, тела, даже слезы на рекламных роликах. Валера встал, обнял ее сзади, поцеловал в шею.
– Пойдем в спальню? – прошептал он. – Я хочу тебя побаловать.
Спальня была их убежищем: кровать с белым бельем, как в скандинавском журнале, и лампа с абажуром, отбрасывающая мягкий свет на стены,