Мы ехали в купе ночного поезда «Москва–Нижний Новгород». Маргарита Васильевна, моя теща, предложила оплатить всё путешествие, когда у Аленки случился очередной приступ ностальгии по дому. «Мама, я так хочу показать Саше наше озеро», — сказала она по телефону. И всё. Через неделю мы уже сидели в этом купе. Я — на нижней полке у окна, Аленка — рядом со мной, но уже клевавшая носом, а её мать — на верхней полке напротив.
Маргарите Васильевне было сорок восемь. Выглядела она, честно говоря, лет на десять моложе. Фигура, от которой у меня иногда перехватывало дыхание, когда я невольно замечал её в домашних легких платьях. Высокая, с мягкими, но чёткими формами, которые она не скрывала, а как будто подчёркивала с каким-то спокойным достоинством. Волосы цвета тёмного мёда, всегда уложенные. И взгляд. Спокойный, изучающий, тёплый. Или мне это только казалось?
Аленка уснула почти сразу, как тронулся поезд. Укуталась в одеяло, повернулась лицом к стене и отключилась. Мы с тёщей сначала тихо разговаривали. О работе, о планах. Потом разговор как-то сам собой заглох. Я лёг, пытался читать что-то на телефоне, но мысли путались. Купе погрузилось в полумрак, только ночник у двери да редкие огни за окном выхватывали из темноты очертания вещей.
Я ворочался. Неудобно. Мысли о тёще, которые я годами гнал от себя, сегодня лезли в голову с наглой назойливостью. Может, из-за этой близости? Из-за замкнутого пространства, где пахло её духами — не такими сладкими, как у Аленки, а более глубокими, древесными.
И тут я услышал лёгкий шорох. Сверху. Я прикрыл глаза, оставив щёлочку. Видел, как она, Маргарита Васильевна, бесшумно, как кошка, спускается по лесенке. На ней была только длинная шелковая ночная рубашка цвета сливок. Она замерла, глядя на спящую дочь. Потом её взгляд медленно переместился на меня. Я старался дышать ровно, изображая сон.
Она сделала шаг. Ещё. И села на край моей полки. Я почувствовал тепло её тела, запах. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Саша, — её голос был тише шепота. — Ты не спишь.
Это было не вопрос, а утверждение. Я открыл глаза. В полутьме её лицо казалось загадочной маской. Ни улыбки, ни смущения. Лишь глубокая, непрочитанная серьёзность.
Я не успел ничего сказать. Её ладонь легла мне на губы. Прохладная, мягкая.
— Тише, — она повернула голову к Аленке. Та посапывала ровно.
Потом её рука опустилась. Она медленно, не отрывая от меня взгляда, приподняла край моего одеяла и скользнула под него. Всё её тело прижалось ко мне вдоль. Шёлк рубашки был тончайшей преградой.