В один из тихих зимних вечеров группа майора Павла Кузнецова отмечала присвоение «капитана» Юрке Семину. Присутствовали все, за исключением приболевшего Вовки Лихачева. Выпили, покушали, душевно пообщались. И за полночь разбрелись. Кузнецов пошел домой пешком, благо от кафе, где происходило излияние, было недалеко. Душа полнилась легкостью, желудок ‒ приятной тяжестью, пальцы согревала сигаретка.
Проходя мимо остановки, Павел заметил на лавочке сгорбленную женскую фигуру. Руки в карманах, голова по самый нос в воротнике шубы, шапка на боку. Женщина спала.
Пройти мимо не позволила совесть. На улице был приличный морозец, и утром девица не проснулась бы ‒ факт. Пришлось внести в маршрут коррективы.
Он легонько потолкал в плечо: подъем, барышня!
Где там! Барышня была «пьяна, как сволочь». Ни единого признака осознанного бытия.
Для приведения ее в чувство, Кузнецов перепробовал массу способов, начиная от лающих армейских команд, отдаваемых в ушную раковину, и заканчивая звонкими пощечинами по заиндевевшему лицу. Не помогало…
Со стороны сие действо напоминало брачные игры двух глухарей на токовище. Самка гордо сидела в сторонке, а самец выписывал вокруг замысловатые пируэты.
«Что же с ней делать? – терялся Павел. – Трезвяки канули в лету, в больнички не примут – опьянение не инфаркт». И тут с женской особи съехала шапка, выплеснув на свободу роскошную копну каштановых волос. Она была молодой – лет двадцати шести и до-вольно симпатичной.
– Бог мой! Так это ж Галка! – внезапно обомлел он, ворочая мордашку вправо и влево. – Ну, точно ‒ жена Вовки Лихачева!
В женах Лихача ‒ его однокашника по военному училищу ‒ не мудрено было запутаться. Он был счастлив в браке десять лет, и на это у него ушло около пяти жен. Галка стала шестой. Или седьмой – Павел давно сбился со счета и даже не пытался восстановить истину.
Выкурив от усталости еще одну сигарету, он принял героическое решение тащить барышню до дома товарища, благо проживал тот в одном квартале.
Потряс напоследок – тишина. Сунул шапку за пазуху, дамскую сумку повесил на шею, зацепил девку за руку и…
‒ Господи, до чего ж вы зимой все тяжелые! ‒ ворчал он. ‒ Шуба скользит, да и под ногами не асфальт.
Представив путь длинною в квартал, Пашка опечалился. Однако, вспомнив, как хрупкие медсестры в войну вытаскивали с поля боя раненых красноармейцев, собрался духом, поднатужился. Поправил висевшую на спине бабу и пошел…
В середине квартала они попали в ледяной плен и все-таки упали. Павел оправдал недоразумение тем, что и сам был