Землевладелец

Я знал, что с землёй мы влипли по-крупному. Дом мы с Аней строили три года, вложили всё, что было, и ещё сверху набрали кредитов. А потом выяснилось, что забор с одной стороны ушёл на четыре метра вглубь участка соседа. Не по злому умыслу, а по дурости прораба, который неправильно вынес точки. Но бумаги были оформлены на меня, и сосед, Григорий Борисович, подал в суд. Не просто на снос забора, а на признание части нашей постройки незаконной. Если бы решение прошло, мы бы остались без гаража, части террасы и с долгом на шее.

Григорий Борисович был мужик непростой. Лет под шестьдесят, но крепкий, как дуб, из тех, кто всю жизнь на земле. Жил один в большом доме, держал пасеку, сам топил баню и никого к себе не пускал. Я пробовал с ним договориться по-хорошему, приезжал с коньяком, извинялся. Он слушал молча, кивал, а потом сказал:

— Мне твои извинения, Серёж, без надобности. Земля — она точность любит. А ошибки наказываются. Ну, или отрабатываются.

Я тогда не придал значения последней фразе. А зря.

Через неделю он позвонил сам и пригласил меня к себе. Сказал, что есть разговор. Я приехал. Сидели мы у него в беседке, пили чай с мёдом, и он спокойно так, глядя на закат, произнёс:

— Я отзову иск. И забор твой переносить не придётся. Но только если твоя жена по-соседски поможет мне по хозяйству.

Я не сразу понял, о чём он. А когда до меня дошло, в горле пересохло.

— В каком смысле поможет?

— В прямом. Ты же видел мою баню? Я по субботам её топлю. Вот пусть Аня придёт, попарит старика. Веничком обработает. А после — как пойдёт. Не буду же я вас с участка выкидывать только потому, что мне скучно одному.

Я открыл рот, но он поднял ладонь:

— Ты не перебивай. Я не насильник. Пусть твоя Аня сама подумает. Но если откажется — в суде и встретимся.

Я ехал домой и не знал, как начать разговор. Аня встретила меня в саду, подвязывала малину. Я смотрел на неё — сарафан, голые плечи, тонкая шея — и не мог представить, как скажу, что сосед предлагает обменять её на дом. Но делать было нечего.

Вечером мы сели на веранде, и я всё рассказал. Сначала Аня решила, что я сошёл с ума. Она рассмеялась, нервно так, потом замолчала, увидев моё лицо.

— Ты серьёзно? — переспросила она. — Ты хочешь, чтобы я пошла к этому старику в баню?

— Это единственный вариант сохранить дом.

Она долго молчала, кусала губы, а потом неожиданно тихо спросила:

— А что значит «по хозяйству»?

— Всё, что он захочет.

Я заметил, как дрогнули её пальцы. Аня сделала глубокий вдох, и под тонкой тканью платья стали заметны соски. Она смутилась, попыталась прикрыться, но я уже видел: ей страшно, но и любопытно. Наверное, впервые за долгие годы нашего брака появилось что-то запретное. И это что-то её заводило.

В субботу я сам отвёз её к соседу. Аня надела закрытое платье, волосы собрала в тугой хвост. В руке — сумка с бельём и полотенцем. Я припарковался у калитки, и она, не глядя на меня, вышла.

— Иди в дом, Серёжа, — сказал Григорий Борисович, встретив нас во дворе. — Посиди там пока. А мы с Аней в баню.

Я зашёл в дом. Сел у окна. Через час услышал первые звуки — смех, плеск воды, потом тишину. Потом — как скрипнула дверь бани. Я выглянул: Аня, замотанная в простыню, шла к дому соседа. Григорий Борисович — следом, в одном полотенце на бёдрах.

Они зашли внутрь. Меня не позвали.

Я сидел в гостиной и смотрел на стену. Потом услышал голос Ани. Сначала сдержанный, потом всё более прерывистый. А потом — откровенный стон. Громкий, с придыханием, будто она не могла сдержаться. Я поднялся, подошёл к двери в спальню. Она была приоткрыта.

Аня лежала на кровати, простыня была скомкана в ногах. Григорий Борисович нависал над ней сзади, его рука сжимала её бедро. Он двигался неспешно, с хриплым дыханием, а она вжималась лицом в подушку и тихо подвывала.

— Вот так, девочка, — говорил он, — не надо стесняться. Твой мужик там, за дверью. Пусть слышит. Пусть знает, как хозяйство вести.

Меня душила ревность, но оторваться я не мог. Аня повернула голову, и наши взгляды встретились. Она не отвела глаз. В них не было стыда — только распахнутое, обнажённое возбуждение. Она закусила губу, и её тело выгнулось навстречу чужому мужчине.

Я вернулся в кресло. Сердце колотилось, член ныл так, что больно было сидеть. Я зажмурился, но перед глазами стояла картина: моя Аня под старым крепким соседом, её грудь, её раздвинутые ноги, её стоны.

Через полчаса они вышли. Аня была в халате, раскрасневшаяся, с припухшими губами. Григорий Борисович, напротив, выглядел спокойным, даже довольным. Он налил себе *** квасу из кувшина и сел напротив.

— Хорошая жена у тебя, — сказал он, отхлебнув. — Хозяйственная. Мне такие по душе.

Аня молчала, но я видел, как она сжимает полы халата.

— Иск отзову в понедельник, — продолжил сосед. — Но ты же понимаешь, Серёжа, что земля — дело тонкое. За забором надо следить. И за женой тоже.

Он посмотрел на Аню и улыбнулся.

— Приезжайте в следующую субботу. Поможешь мне баньку растопить. А ты, Серёж, пока дрова поколешь. Будешь при деле.

Я ничего не ответил. Аня опустила голову, но я заметил, как она улыбнулась. Еле заметно. И от этой улыбки у меня пересохло во рту.

Когда мы шли к машине, она взяла меня под руку и тихо сказала:

— Ты же хотел, чтобы я была счастлива, Серёж? Вот я и буду счастлива. А ты набирайся опыта у Григория Борисовича.

Я сглотнул. Возразить было нечего.