Даже спустя год я вспоминаю не саму пьянку, а утро после. Тот специфический запах в номере — вчерашний парфюм и что-то кисло-сладковатое. Я проснулся от стука в дверь. Свет из окна резал глаза. Рядом место было пустое, простыня холодная.
Я открыл. Она стояла в том же черном платье, что и вчера, но теперь оно было каким-то помятым. Прическа, на которую она потратила час вчера, представляла собой сбитый на один бок матерчатый шар. На лице размазанная тушь. И запах — перегара, пота и табака. Что-то было не так с её взглядом. Он был остекленевшим, намеренно пустым, как у рыбы на льду.
— Ты где была? — спросил я, голос хриплый от сна.
— Господи, не кричи. Голова раскалывается, — она прошмыгнула мимо меня, скинула туфли на высоком каблуке, которые несла в руке. Одна пятка была отломана. — Просто посидела с ребятами, болтали. Заснула, наверное, в лаунж-зоне.
«Ребята». В её лексиконе это слово всегда означало мужчин. Я посмотрел на её спину, когда она шла в душ. На белой коже, обычно такой безупречной, проступали синеватые пятна. На плече — четкий, багровый засос размером с пятирублевую монету. Еще один, чуть светлее, ниже ключицы. Она почувствовала мой взгляд, сутулясь, резко зашла в ванную и захлопнула дверь.
Послышался шум воды. Я сел на кровать. В голове стучало. Вчерашний вечер накатывал обрывками. Корпоратив в этом дурацком подмосковном комплексе «все включено». Музыка, крики, моя жена Лика, которая к третьему бокалу шампанского становилась другой. Сначала просто громче смеялась, потом начала танцевать. А потом… Потом она была на столе в центре зала. Платье задралось высоко на бедрах, а вокруг, хлопая и улюлюкая, стояли трое: Семен из отдела логистики, молодой задорный козел; Вадим, начальник охраны, бывший мусор с руками как лопаты; и этот новенький, айтишник Костя, стеснительный очкарик, который, видимо, решил проявить себя.
Я попытался её увести. Она отмахнулась, как от надоедливой мухи, её глаза блестели мокрым, чужим блеском. «Отстань, Данила! Не порть всем праздник! Мы просто веселимся!» Вадим похлопал меня по плечу, пахнув потом и дорогим виски: «Расслабься, семейный, своя не уйдет». И я… я струсил. Не захотел сцены. Ушел, заказал себе в номер виски и пил, глядя в темное окно, пытаясь заглушить растущую ярость и стыд. Глухое улюлюканье из зала доносилось даже сюда.
Вода выключилась. Она вышла, завернутая в банный халат, волосы были мокрыми, темными. Села перед зеркалом и начала снимать остатки макияжа. Движения были резкие, механические. Я увидел, как под халатом, когда она