Меня зовут Даниил, мне 21. Лето на даче у нашего отца было всегда странной смесью скуки и напряжения. Особенно после того, как два года назад он женился на Ирине, и в мою жизнь ворвалась она — Майя, моя теперь уже сводная сестра. Ей было 19 лет, и она была воплощением всего, что сводило меня с ума и одновременно пугало. Не та красота, что с обложек, а живая и натуральная. Ярко-рыжие волосы, которые она вечно собирала в небрежный хвост, веснушки на носу и взгляд серых глаз, который видел тебя насквозь. Мы жили в одном доме, наши комнаты разделяла тонкая стена, и я слышал, как она ворочается по ночам. Мы постоянно препирались из-за пустяков — кто посуду моет, какой фильм смотреть, — но под этой игрой в «злых брата и сестру» тлело что-то другое. Что-то запретное, острое, от чего перехватывало дыхание, когда наши руки случайно касались друг друга за обеденным столом. Мы оба это чувствовали.
Та усадьба стояла на опушке старого, густого леса. Воздух пах смолой и влажной землей. Отец с Ириной уехали в город на пару дней по делам, оставив нас одних. Первые сутки прошли в неловком избегании, но скука взяла своё.
«Слушай, тут грибов должно быть полно, после дождика», — Майя, прислонившись к косяку, смотрела на меня с вызовом. Она была в старых, потертых шортах, которые сидели на ней так, что я силой воли отводил глаза, и в простой серой футболке без бюстгальтера. Я это видел и, она знала, что я вижу.
«Грибы? Ты хоть поганку от сыроежки отличишь?» — я фыркнул, откладывая книгу.
«А ты отличишь? Поехали, потыкаем палками в мох, всё равно с ума сойти тут можно от тишины».
В её голосе была та самая нотка — полунасмешка, полуприглашение. Вызов, который я не мог проигнорировать.
Мы углубились в лес, и мир сузился до стволов сосен, пятен солнечного света и густого ковра из хвои под ногами. Разговор сначала был прерывистым, о бытовых вещах. Потом как-то сам собой оборвался. Я шёл сзади и не мог не смотреть, как под ритм её шагов двигаются мышцы бёдер, как прогибается спина. Во рту пересохло.
«Ты часто о таком думаешь?» — её вопрос, брошенный через плечо, прозвучал как выстрел.
«О чём?» — я сглотнул.
«О том, что мы не родные. Что всё могло бы быть... иначе».
Я остановился. Она обернулась. В её глазах не было ни насмешки, ни игры. Была та самая наглухо запертая правда, которую мы оба боялись выпустить.
«Часто, — хрипло выдохнул я. — Каждый день, Май».
Она не отвечала, только смотрела. Атмосфера вокруг сгустилась, будто перед грозой. Мы пошли дальше, уже не разговаривая. Воздух был наполнен