Дверь кабинета закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Воздух пах стерильностью и слабым, едва уловимым запахом лекарств. Я замер на пороге, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд. В комнате было двое.
— Марсель, проходите, пожалуйста, садитесь.
Голос был спокойным, профессиональным, женским. Он доносился слева, откуда угадывался стандартный офисный стол. Я сделал несколько неуверенных шагов, рука нащупала спинку холодного пластикового кресла, и я опустился на него. Передо мной, за столом, материализовались два силуэта. Ближе ко мне - женщина в белом халате, с аккуратной стрижкой. Чуть поодаль, у столика с аппаратурой, - вторая, более молодая, помощница.
— На что жалуетесь?
Голос врача был как якорь в плывущем мире. Я собрался с мыслями.
— Мне кажется, что мое зрение начало быстро ухудшаться. Очки уже не помогают.
Я слышал свою собственную фразу, отрепетированную в голове по дороге сюда. Она звучала сухо, по-деловому. Но внутри все сжималось от тихого, холодного ужаса. Потому что это была не жалоба. Это был крик о помощи.
Меня зовут Марсель. И последние семнадцать лет моя жизнь была размеренным, предсказуемым кодом. Я работаю в IT. Сфера - все, что связано с базами данных. Мой мир ограничивался рамкой монитора, мерцанием строк на темном фоне, тихим жужжанием системного блока. Смотреть в экран часами это был не просто труд. Это был мой хлеб, воздух и способ существования. Я общался с машинами, а они - со мной. Это был честный диалог без подтекстов.
Зрение у меня с рождения было идеальным. Я мог читать самые мелкие шрифты, различать детали на огромном расстоянии. Это была моя суперсила в мире битов и байтов. Но к тридцати годам суперсила начала слабеть. Сначала просто усталость к вечеру, легкая размытость букв. Потом понадобились первые очки. Слабенькие, плюс полтора. А сейчас, в тридцать семь, я ощущал, как мир буквально тает, растворяется, теряет четкие границы. Каждое утро было маленькой пыткой. Я открывал глаза, и даже слабый утренний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, вонзался в мозг раскаленной спицей. Головная боль становилась верным спутником, накатывая волнами к полудню и стихая только глубокой ночью, когда я наконец отползал от компьютера. Я понимал, что это не нормально. Понимал, что нужно бежать к врачу. Но откладывал. Боялся услышать приговор.
Моя жена, моя любовь, Настя, очень волновалась за меня. Или делала вид. Порой я ловил себя на этой крамольной мысли. Ей двадцать пять. Она была молода, прекрасна и полна энергии, которой, казалось, хватило