Меня зовут Таня, и тогда мне было двадцать четыре. Жизнь в городе после студенческой общаги казалась сказкой, но только до тех пор, пока мой муж Сергей не начал пропадать в вечных командировках. Скука — страшная сила. Особенно когда ты молода и привыкла, чтобы на тебя смотрели. А тут — четыре стены и котик, который только и делает, что спит.
Свекор, Иван Петрович, звонил часто. Спрашивал, как дела. Приглашал в деревню: «Воздух свежий, ягоды, грибы... Серега вечно в разъездах, а ты одна киснешь». Я отнекивалась. Деревня Подгорное — это три часа на убитой «Газели», баня по субботам и полное отсутствие понятной мне жизни.
Но в тот уик-энд накрыло по-настоящему. Одиночество обвило с головой. И когда Иван Петрович в очередной раз позвонил, я, почти не думая, сказала «да». Собрала рюкзак, надела старые джинсы и простую футболку, не забыв про самое простое бельё — не к параду же ехать. Мысль о том, что я проведу выходные наедине с отцом мужа, мужчиной под пятьдесят, казалась тогда абсолютно безопасной. Ну, старик. Ну, деревня. Чай пить, огород полоть. Развеяться.
Добиралась я, как и ожидала, на попутках. Иван Петрович встретил меня на крыльце своего крепкого, пахнущего деревом и дымом дома. Выглядел он… не как «старик». Высокий, в растянутой серой футболке, обтягивающей мощные плечи и грудь. Руки — жилистые, с выпуклыми венами, руки человека, который всю жизнь работал. Лицо жестковатое, с морщинами у глаз, но глаза — ясные, сильные. Он улыбнулся, и это смягчило его.
— Доехала, Танечка. Заходи, гостьей будешь.
Ужин был простым и сытным: картошка с котлетой, соленья, свежий хлеб. Говорили о Сергее, о городе, о его работе. Он достал бутылку — самогон, чистый, как слеза, с легким ароматом яблок.
— С дороги надо выпить, — сказал он, и в его тоне было столько спокойной уверенности, что возражать не приходилось.
Пили из маленьких стопок. Жидкость обжигала горло, а потом разливалась по телу мягким, развязным теплом. Я чувствовала, как щеки розовеют, а язык становится чуть более гибким. Говорили больше. Я жаловалась на одиночество, он — на вечные заботы по хозяйству. Между нами, над старым кухонным столом, повисло что-то новое — не родственность, а понимание двух одиноких людей.
Он встал, чтобы подбросить поленьев в печь. Движения были экономичными, сильными. Мышцы спины играли под тканью. Я смотрела, как он ловко орудует кочергой, и поймала себя на мысли, какими тяжелыми и жаркими должны быть его ладони. В голове зашумело — от самогона, от тепла печи, от этого неожиданного, стыдного