Мне было двадцать, я приехал на каникулы к бабушке, которая в тот вечер укатила в райцентр к подруге. Остался я один, скучающий, в четырёх стенах, где единственным развлечением был назойливый писк комаров о стекло. Решил прогуляться. Воздух был густой, тёплый, пахло скошенной травой и навозом — знакомый, почти мифический для городского парня коктейль. И вот я бреду по улице, и из калитки соседнего дома выходят они — тётя Маша и тётя Галя, бабушкины подруги.
Я их знал всю жизнь. Они всегда подкармливали меня пряниками и гладили по голове. Но в тот вечер что-то изменилось. Они стояли, опершись на косяк, в цветастых платьях, облегающих их ещё пышные, упругие формы. Сильные, натруженные руки, лица в морщинках, но глаза... они были голодными. Не пустыми, как у стариков, а живыми, острыми, будто выжидающими.
— О, Сереженька приехал! — просипела тётя Галя. — Красавец городской, один-то не скучаешь?
— Заходи, милок, — подхватила тётя Маша, и в её голосе была какая-то хриплая сладость. — У нас самогоночка новая, огурчики хрустящие. Скоротаешь вечерок со старухами.
Меня, честно, покоробило от «милка», но скука и какое-то щемящее любопытство заставили согласиться. Их изба пахла иначе, чем у бабушки — острее. Запах старых брёвен, травяного самогона, варенья и чего-то звериного, может, от овчины в сенях. Мы сидели за столом, грубо сколоченным, пили из гранёных стаканов. Самогон жёг горло, но после второй стопки пошёл, как мёд, разливая по телу ленивую, тёплую тяжесть.
Они расспрашивали про город, про девушек, и их взгляды ползали по мне, как мухи по мёду. Тётя Маша, та, что покрупнее, с сиськами-арбузами, «случайно» задела моё колено своей жилистой рукой под столом и не убрала её. Тётя Галя, более худая, с хитринкой в глазах, подливала мне и приговаривала:
— Пей, красавчик, не бойся. Мы тебя, ядрёного, до постели доведём.
Я краснел, хохмил что-то, но чувствовал, как пошлое возбуждение начинает подниматься где-то глубоко внизу живота. Это было дико. Сюрреалистично. Две бабки, старше моей бабушки, флиртовали со мной так откровенно, что у меня перехватывало дыхание.
— Что, студент, девочки городские изнеженные? — хрипло рассмеялась тётя Маша. — Небось, финтифлюшки одни, целоваться не умеют, только тряпками машут.
— А мы, бывало, в молодости... — тётя Галя подмигнула, и её морщинки вокруг глаз сложились в паутинку соблазна. — Мы знали, как мужиков ублажать. Чтобы помнил.
Она встала, чтобы налить ещё, и её упругая, ещё не расплывшаяся попа в плотном ситцевом платье прошлась в сантиметре от