Первые недели жизни в новой квартире были похожи на долгожданный выдох после стольких лет напряженного ожидания. Ощущение собственного угла, своего замкнутого пространства, где все принадлежит только нам, было опьяняющим. Мы просыпались по утрам, и первое, что мы делали, это обменивались счастливыми, еще сонными улыбками. «Наша квартира», - шептала Лера, обводя взглядом стены, и в этом слове «наша» был целый мир тепла и принадлежности друг другу. Нас все в ней устраивало. Расположение было идеальным. Рядом раскинулся большой парк, куда мы по вечерам бегали трусцой или просто бродили, держась за руки, как в самом начале. Под окнами шумели площадки, и их веселый гам не раздражал, а наполнял жизнь каким-то бытовым, уютным смыслом. В паре минут ходьбы стояли современные торговые центры, где мы могли купить все необходимое, от продуктов до мелочей для дома. Казалось, сама судьба подарила нам этот уголок. И естественно, при каждой встрече в подъезде или на парковке мы благодарили Николай Витальевича за его невероятную щедрость. Он отмахивался с добродушной ухмылкой, будто речь шла о пустяке. «Да что вы, что вы, - говорил он, и его взгляд неизменно скользил по Лере, задерживаясь на ней дольше, чем того требовала простая вежливость.
— Для Леры, для лучшей сотрудницы, мне ничего не жалко.
Лера в ответ делала милое, немного смущенное лицо и улыбалась ему своей ослепительной улыбкой, от которой у меня в груди сначала закипала темная, едкая жидкость ревности. Мне это откровенное обожание со стороны начальника поначалу не нравилось. Я ловил себя на том, что сжимаю кулаки, когда видел, как он смотрит на нее. Но Лера, чувствуя мое напряжение, сразу же все объясняла.
— Ты у меня такой ревнивый, Андрюш, - говорила она, ласково щекоча меня за ухом. - Хотя сам никогда в этом не признаешься. Это же просто рабочие отношения. Ну подумай, я с ним провожу в день часов по восемь, а то и больше. Естественно, мы начинаем общаться проще, как коллеги. Это нормально.
Я не ругался. Не закатывал сцен. Внутри меня все клокотало, но я заставлял себя молчать, боясь показаться глупым, неуверенным в себе мужланом. Я просто замечал эти мелкие детали, эти взгляды, эти чуть более долгие, чем нужно, рукопожатия. Конечно, Лере не нравилось мое молчаливое неодобрение. Она хмурилась, отворачивалась, и в воздухе витала тонкая, невидимая стена непонимания. Да и мне самому было неприятно это чувство вечного подозрения, эта грызущая червоточина недоверия. Но я ничего не мог с этим поделать. Это было сильнее меня. А на работе тем