В его лофте пахло старыми книгами, кожей и едва уловимыми нотами его одеколона — что-то древесное, терпкое. Свечи на прикроватных тумбочках отбрасывали пляшущие тени на стены, заставляя двигаться причудливых гигантов из света и тьмы. Я стояла посреди этой комнаты, чувствуя себя маленькой и хрупкой, почти прозрачной. Мои короткие черные волосы казались еще темнее на фоне бледной кожи, а крошечная татуировка в виде ласточки на запястье — моим единственным защитным талисманом.
Ему было тридцать восемь. Высокий, с проседью в аккуратной бороде и глазами, которые видели слишком много. Его руки — сильные, с жилистыми пальцами фотографа и тонкими серебристыми шрамами на костяшках — сейчас разжигали во мне огонь, от которого по телу бежали мурашки. Он подошел ко мне беззвучно, как хищник.
— Готова? — его голос был низким, почти грудным, и от него по спине пробежала дрожь.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло. Мы встречались несколько раз, говорили о границах, о безопасном слове. Но теория оказалась ничем перед лицом практики, которая лежала на его тумбочке: пара наручников из мягкой, но прочной кожи с металлическими застежками и короткой цепью между ними, плётка, флакон смазки, тряпичный кляп и изящный вибратор.
Он взял наручники. Металл блеснул в свете свечей.
— Руки, — скомандовал он мягко, но так, что не оставалось сомнений — это приказ.
Я подняла дрожащие руки. Кожа на запястьях была нежной, почти прозрачной, и ласточка, казалось, замерла в ожидании. Он защелкнул первый браслет. Кожа была прохладной, но не холодной, а металлическая застежка щелкнула с финальным, безвозвратным звуком. Второй. Щелчок. Теперь мои запястья были скованы вместе этой короткой цепью. Он провел пальцами по коже под ними, и это легкое прикосновение заставило меня вздрогнуть.
— Иди к кровати.
Железная рама большой кровати была холодной даже через простыни. Он пристегнул цепь от наручников к кованому изголовью, оставив мне немного свободы движения, но не больше, чем нужно, чтобы осознать свое положение. Я была прикована. Обездвижена. Моё дыхание стало частым и поверхностным, сердце колотилось где-то в горле.
— Боишься? — он склонился надо мной, его борода коснулась моей щеки.
— Да, — прошептала я.
— Это нормально. Страх — это специя. Но ты помнишь правило?
— Помню. «Красный» — стоп.
— Хорошая девочка.
Его губы коснулись моего горла, и я зажмурилась. Мир сузился до ощущений. До его губ на моей коже, до грубоватой ткани его рубашки, до звена цепи, впивающегося в запястье, когда