Жара стояла такая, что даже мухи на подоконнике барского дома ленились жужжать. Воздух над усадьбой дрожал. Емельян Петрович, развалясь в кресле у открытого окна, чувствовал, как потная рубашка липнет к спине. Тоска зеленая одолевала барина. И тут взгляд его упал на группу крестьянок, возвращавшихся с покоса, их загорелые шеи блестели от пота, а на спинах темнели мокрые пятна.
В голове Емельяна Петровича, тяжёлой и разгорячённой хмелем после обеда, созрела идея. Он цыкнул на верного холопа Степана, дремавшего у двери.
— Степан! Сбегай, собери баб у речки. Пусть все, кто помоложе и покрепче, явятся. Говори, барин смотреть будет, как они мыться станут. Самых чистых потом награжу.
Степан, человек бывалый, лишь кивнул, скрывая усмешку, и побрел исполнять приказ. По деревне пополз тревожный, но покорный шёпот. Через полчаса у излучины речки, на затенённом лугу, собралось с два десятка девок и молодух. Они теснились, перешёптывались, исподтишка поправляя платки и сарафаны. В воздухе висела смесь страха и любопытства.
Появился Емельян Петрович. Он обвёл взглядом собравшихся, его глаза, маленькие и заплывшие, блестели хищно.
— Ну что, голубушки, — начал он хриплым голосом, — жара одолела. Вижу, все вспотели, пылью перемазались. Не порядок. Снимайте всё до нитки и в воду. Охладитесь. А я посмотрю, которая из вас самая… аппетитная. Чистоту люблю.
В толще женщин прошел сдержанный ропот. Но ослушаться? Смелых не нашлось. Одна за другой, краснея, отворачиваясь к лесу, они стали развязывать пояса, стягивать через головы засаленные сарафаны, снимать рубахи. Кто-то прикрывался руками, кто-то старался зайти по грудь в воду побыстрее.
Емельян Петрович, тяжёло дыша, уселся на принесённый Степаном складной стул и уставился на зрелище. Его взгляд скользил по обнажённым телам, оценивая, сравнивая. Вот полная, с тяжёлыми, отвислыми грудями, а вот — худющая, с острыми коленками и маленькими, как яблочки, грудками. Вот рыжая, вся в веснушках, а вот брюнетка с кожей, темной, как полированное дерево.
Но его взгляд зацепился за одну. Матрёна. Недавно овдовевшая, молодая ещё, лет двадцати пяти. Высокая, крепко сбитая, с широкими бёдрами и упругой, высокой грудью. Смуглая кожа на солнце отливала золотом, а между ног густо чернела курчавая, мокрая от пота растительность. Она стояла по пояс в воде, пытаясь прикрыться ладонями, но это только подчёркивало пышность её форм. Лицо её пылало румянцем стыда, а глаза, тёмные, как спелая смородина, упорно смотрели в воду.
— Ты! Смуглявая! Выходи ко мне, —